Журнал "Комсомольский Комсомолец"

Вести с полей Алтая блядь


(no subject)
ligaman_de

Журналист
ligaman_de

"В одном.." - это начало любой трагической истории. Комические истории чаще начинаются иначе. А история эта скорее комическая, хотя и не без элемента драмы. А вот "в одном.." - это потенциально уже рассказанная жуть. Начну, поэтому, свое повествование подругому.

Однажды, я отложил в сторону разлохмаченный выпуск газеты "Свободный курс", перекрестился на бабушкин походный иконостас и, вздохнув поглубже набрал номер.

- Да.., да..., опыт есть, да.., журналист в автомобильном интернет проекте (это я об "Автозебре"), да.., несомненно!

Положив трубку, я какое-то время разглядывал ветвистую трещину бежавшую наискосок побеленной стены чем-то напоминающую реку Одер. Усилием воли я отогнал мысли о красных стрелах, пересекающих ломаную линию водной преграды, о плацдармах и решительных танковых ударах тоже заставил себя поразмышлять позже. Думать нужно было о серьезном. Насчет богатого журналистского опыта, я, конечно, слегка приукрасил. Опыта было мало. Его скорее совсем небыло, этого опыта.

Удалые, разухабистые отчеты об апокалиптичных по своей сути и последствиям пьянках в местных клубах, щедро сдобренные площадными выражениями, что я в острых припадках энтузиазма печатал, сидя сгорбившись над разбитой клавиатурой своего старенького "пентиума" под эту категорию никак не попадали. Отчеты эти, сказать по-правде, стоило бы полить бензином и сжечь поскорее, стоя при этом у входа в бетонный бункер, зябко кутаясь в шинель и с тревогой прислушиваясь к артиллерийской канонаде подступающих к городу русских армий. Другими словами окромя голого энтузиазма материальной базы у меня небыло решительно никакой.

Ах да, был, впрочем, в моем рукаве один хитро припрятанный козырь: хилая статейка о грандиозной, по провинциальным меркам, автомобильной выставке , на одноименном сайте портала "Автозебра". Но козырь был так себе. Скажем так - оружие последнего шанса. Статья была откровенно заказной, и вобщем-то терялась на пестром полотне "статичных" и "динамичных" баннеров с уникальным предложением о купле-продаже подержанных шин из Японии и круглосуточной правке бампера. Как бы то ни было, я, поев бабушкиных щей с капустой и выпив две кружки чаю, надел свою лучшую выходную худи, нахлобучил шапку и отправился в редакцию.

В промерзшем насквозь автобусе я думал о полированных дубовых столах, треске телетайпа, фетровых шляпах и сигаретном дыме слоями стелившемся среди выкрикивающих что-то в телефонные трубки корреспондентов. Натянув до глаз воротник пуховика, я шел покачиваясь от пронзительных порывов ветра, жмурился от летящих прямо в лицо пригоршней колючего снега, и рисовал в воображении картины теряющихся в полуденном мареве силуэтов небоскребов за окном, о передовицах, ответственных заданиях, и опросе очевидцев с блокнотом наперевес, пока на место не прибыла полиция, о кофе и шутках в комнате отдыха. О загадочных красавицах, размышлял, и приемах у мэра. О рецензиях и журналистском расследовании. За этим сладким сердцу занятием я наконец-то добрался до здания редакции.

Редакция размещалась в типовом и мрачном, как Тереспольская цитадель панельном здании позднесоветской постройки. С одной стороны грохотало трамвайное депо, с другой за глухим бетонным забором тоскливо выли псы и, как показалось мне, хищно мелькали среди корявых деревьев в быстро наступающих сумерках стремительно - приземестые тени. Сжимая во вспотевшем вдруг кулаке увесистую связку ключей я пробрался по узкой тропинке к заднему входу. С трудом я открыл стальную дверь, затем, шаркая подметками по бетонным ступенькам поднялся на последний этаж, вдыхая по пути запахи несвежей швабры, автоэмали и не слишком чистого туалета.

Переступив с ноги на ногу, я постучался в обитую дермантином дверь, толкнул ее плечом и решительно шагнул в мир большой журналистики.

Старая советская мебель из расслающегося ДСП, три пары глаз с интересом уставившиеся на меня поверх желтеющих корпусов компьютерных мониторов, лампы дневного света где-то высоко под потолком, пыль в палец толщиной на подоконниках и стойкая атмосфера всеобщего уныния.

- Приветствую, коллеги! - жизнерадостно прокричал я в гулкую тишину. - В журналисты здесь принимают?

Оказалось таки да, здесь. Наскоро заполнив бумаги ( анкету с клинически идиотскими по своей сути вопросами), я с минуту тряс руку редактору - унылому пареньку средних лет, в чудовищном китайском свитере и с черными кругами под глазами, затем зачем-то сделал книксен перед тучной женщиной, похожей на продавщицу из мясного отдела, и наконец дал краба молодому, стриженому под горшок парню, из наушников которого надрываясь ревел Кипелов. Прошел к своему столу. Да, коллектив, мягко говоря, более чем странный. Но моя душа в тот момент пела и плясала гопака. Затаив дыхание я сел в жалобно скрипнувшее пружинами кресло. Улыбаясь чему-то своему, утопил в пожелтевший корпус почерневшую от времени (и грязи) кнопку включения рабочего инструмента. Задумчиво пробежался пальцами по пыльной клавиатуре. Подмигнул своему отражению в залапаном экране монитора.

- Вот так, - солидно говорил я себе, помешивая в кружке кофе "3 в 1". - ты сделал это, парень! Ты на коне!

И я, что называется окунулся в кипящую смолу редакционной деятельности.

Деятельность журнала, а устроиться мне посчастливилось именно в журнал, была простой как ситцевые трусы. Издание "АвтоОПТ" имело паразитический характер, так же ярко-выраженную рекламную концепцию и кроме того являлось дочерним подразделением одноименной компании занимающейся реализацией автомобильной химии, запчастей и прочей околоавтомобильной бурды. Унылый главред, в попытке нащипать денег с местных воротил этого поистине волнующего бизнеса уломал таки одного из директоров этого Алтайского отделения Арбатовской конторы по заготовке рогов и копыт инвестировать некое количество денежных знаков в рекламно-информационный проект: Автомобильный журнал "АвтоОПТ".

В чем был смысл, и какое будущее он пророчил этому поистине колоссальному по своей информативности и эксклюзивному контенту, изданию - для меня и по сей день остается загадкой. Целыми днями я пил кофе, слушал драмнбейс и торчал в набирающей в ту пору популярность социальной сети Вконтакте. В перерывах между нежными переписками с многочисленными подругами я копипастил информацию с автолюбительских форумов, и комбинировал материал в шизоидные по своему смыслу телеги о всепроникающей коррозии, незамерзайке, присадках в масло и топливо, японских тормозных колодках и прочей белиберде которая нагоняла на меня тоску навроде лекций по высшей математике.

Очень скоро я заскучал и окончательно забил свайный болт на свои нехитрые обязанности. Унылая атмосфера, завывания ветра за окном, кряхтение тетеньки доносящееся из-за соседнего стола и дешевое пиво после работы с верстальщиком под нетленные хиты "Арии" никак не вписывалось в мою концепцию блестящего мира акул пера.

Протянув на скудном пайке с отвращением выдавая искрометные материалы об эпоксидной смоле и автоэмалях еще пару месяцев, я забрал зарплату и с чувством облегчения покинул стены мрачного бастиона, с тем что бы никогда более не вернуться. Если уж я с работой прощаюсь, то будьте любезны: факелы, рыдающий в фартук дворник, распахнутые окна, визг "помогите", пух из перин, набат и мой огневой крик: "Никодим! Французы в городе! Пропало всё! Пропало! Запрягай, отходим!"

В разгаре было лето, поэтому многообещающе шелестящие ассигнации как-то незаметно, но стремительно былиспущены за игрой в преферанс, речных прогулках на параходе и ночных поездках на извозчике, барышни, шампанское и прочие необходимые старому гусару вещи. Необходимо было искать новую работу. И вот, попивая чай и листая очередной выпуск "Свободного Курса" я с волнением увидал объявление о наборе корреспондентов в уважаемое, как мне тогда казалось, издание "Комсомольская Правда".

продолжение будет.


(no subject)
ligaman_de

Заливистый детский смех будто удочкой вытянул меня из темно-синего омута сновидений. Я открыл глаза, и, мгновенно ослепнув от падавшего в лицо света, вновь крепко зажмурился. Какое-то время я лежал разглядывая амебообразных желто-оранжевых фосфен, плывущих на переферии зрения, и прислушивался к окружающим звукам. По всей видимости, я прилег на минутку и провалился в сон.

Из открытой форточки серебристым ключом бил звонкий мальчишеский смех, перемежаясь с резиновым блямканьем футбольного мяча, шорохом подметок об асфальт, шумом тополей и клена на ветру, и далеким постукиванием: по всей видимости на эстакаде у гаражей в дальнем конце двора какой-то несчастный латал свою колымагу. На кухне бубнило радио – реклама средства от мигрени, позвякивала крышка на кипящей кастрюле, да бабушка в полголоса покрикивала на разбойника кота: “Васька, а ну иди сюда щас же! Иди сюда, кому говорят!”.

Доносились запахи куриного супа с клецками. Еще пахло книгами, побелкой, и пыльным старым диваном.

Read more...Collapse )

Я повернулся на бок, пружины туго скрипнули прямо под ухом. Открыл глаза. Взгляд уперся в телевизор напротив. В темном окне кинескопа я увидел свое отражение будто ножницами вырезанное в желтой трапеции света, тянущейся из окна. Я потянулся. Перед лицом совершали замысловатое дефиле золотистые пылинки. С кухни слышалось шарканье бабушкиных тапочек по рассохшимся половицам, хлопанье дверок шкафчика, да железный стук черпака о стенки кастрюли.

Лежа на покряхтывающем диване я скользю взглядом по знакомым в деталях предметам интерьера: трещинам на побеленых стенах, напоминающим русла рек, хрустальным розеткам и вазонам, чайному сервизу и цветастым открыткам меж стекол серванта. Вот фотографии бабушки и дедушки в затейливых железных рамках: они молодые и совсем не похожи на себя – дед умер когда мне было шесть или семь лет, и я его практически не помню. А бабушку я знаю лишь такой какая она есть: миниатюрного росту, с головой убеленой сединой и немного грустной улыбкой.

Какое-то время я разглядываю корешки книг. Вот пять томов фотодокументов посвященных Великой Отечественной – мальчишкой я часами разглядывал черно-белые снимки Курской дуги, блокадного Ленинграда или темные кляксы немецких солдат на снегу под Москвой. В какой-то момент глаза мои остановились на знакомом сером переплете с колючей проволокой. “Эрих Мария Ремарк”, – прочел я, и усмехнулся: – ” Константин Маринович Шабалин. Ну и дела!”. Собрание сочинений Джека Лондона. Советский справочник по медицине. Коричневое дерево типового советского серванта, покрытое лаком в котором отражается рисунок паласа.

Мне хорошо и спокойно. Здесь все такое родное. Звуки, запахи. Но вдруг понимаю: что-то гложет меня. Какое-то непонятное чувство. Как будто я запамятовал о чем-то важном.  Или же мне пора идти. Но куда?

Я торопливо встаю с жалобно скрипнувшего дивана. Подхватываю сумку с журнального столика – “Алтайская правда”, успеваю прочесть заголовок, вешаю на плечо. Мною овладевает непонятное возбуждение. В коридоре темно, впереди кухонный дверной проем светится иссиня-серым прямоугольником. Виднеется стол, накрытый клетчатой клеенкой. На столе фарфоровая масленка в виде красного помидора. Бабушка у плиты за углом – ее не видно. “Ба, я пошел!” – кричу я, мне во что бы то ни стало хочется что бы она услышала и ответила. – “Баб, я ухожу!”. Бабушка поет песню без слов, журчит вода. Нужно идти. “Я ушел, ба!”. Почему-то оставляю связку ключей рядом с телефоном, смотрю на себя в зеркало и удивляюсь: когда я успел подстричься?

Лязгнул замок. Подъезд дохнул в лицо запахом цемента и кошек. Из-за соседской двери слышу глухие рыдания тети Марины – опять муж пришел пьяный в дым. В два прыжка преодолел лестничный пролет, пнул дверь и вышел на улицу – первый этаж.

Надо мной шелестит листвой гигантский клен. Сбоку, под балконом мяукает сонмище кошек – сердобольные старушки из подъездов по соседству их постоянно подкармливают. Передо мной, асфальте осколком красного кирпича нарисованы классики, и я какую то долю секунды борюсь с желанием прыгать. Некогда. Нужно идти.

Легко взбегаю вверх по пригорку заросшему бурьяном и полынью. На пригорке в произвольном порядке натыканы железные лесенки, качели, кое где стоят, покосившись, уродливые бетонные коты и мыши. Торчат выкрашенные в бордовый цвет вентеляционные колодцы, похожие на грибы – в недрах пригорка скрываются кооперативные погреба.

Когда строили погреба, владельцы принимали активное участие: месили раствор, таскали песок на носилках. Не обходилось и без проишествий: внезапно обрушившаяся стена чуть не погребла под собой нескольких горе-строителей, среди которых был и мой дед. Мы же, будучи школьниками начальных классов бегали по темным и сырым коридорам – играли в мертвеца. В памяти запечатлился момент, когда я спасаясь от погони влетел в ячейку погреба, присел, сжавшись в комок в углу, и, когда мои глаза привыкли к полутьме увидел в метре от меня голубя со сломаным крылом. Птица сидела подле меня и даже не пыталась спастись. Я сидел на корточка и смотрел в темные бусины голубиных глаз. Мне стало не по себе от обреченной покорности птицы, и я поспешил покинуть ячейку. С тех пор, каждый раз когда я по бабушкиной просьбе оказывался в погребе, перед глазами вставала серая растрепаная птица с неестественно вывернутым крылом.

Иду мимо гаражей, между которых мы столько раз играли в “квадрат” или забивали “козла”. Мне здесь знаком каждый метр. Вот только что-то с глазами, соринка что ли попала – то и дело все вокруг становится зыбким, будто расплывается что-ли…

Мимо каменной стены у девятиэтижки. Мимо выщербленных ступенек ведущих к гастроному “Комсомольский”. Мельком глянул на витрину киоска “Лига Пресс”. Глянцевые журналы, конверты, китайские шариковые ручки.

Жму на замызганную кнопку светофора, и, дождавшись зеленый – быстрым шагом перехожу дорогу. Ступаю на бетонные плитки, и как в детстве: прыгаю с одну на другую что бы не дай бог не наступить на землю. Прямо передо мной в ряд стоят машины из которых наперебой скрежечет бесвкусная хаус-музыка, слышен хохот молодых парней: ребята приехали подкрепиться – бывшее кафе-мороженое “Морозко” бойко торгует шаурмой. Алюминиевые мороженицы с шариком пломбира посыпаным тертым шоколадом. Пчела ползущая по изумрудной грани стакана в котором пузырится тархун. Бетонный петух с отбитым клювом у ступеней. Где это? Пахнет курой гриль. “С чесночным соусом и морковкой по-корейски!” – несется мне в спину.

Лавирую между спешащими на пары студентами. Справа – двухэтажное, кричаще-оранжевое здание университетской столовки. Сюда я спешил каждый большой перерыв: ведь она обязательно будет сидеть на том же месте- слева, у окна. С неизменным кофе “три в одном” и свекольным салатом. Я подсаживался к ней за стол и без перерыва стелил забавные истории, за которыми не стояло ничего, кроме гигантского, чудовищного смущения. А она смотрела на меня своими бездонными карими глазами, и улыбалась мягкими губами от которых я не мог отвести взгляд. Или в тот раз, когда я пришел на обед облаченный в висевший на мне мешком камуфляж, гремя каменными мехводовскими берцами, что умыкнул у отца: с занятий в лабораторном корпусе – я учился на военной кафедре, она пристально посмотрела меня и прыснула со смеху. А я густо покраснел и поспешно вышел. Пару недель я старался не попадаться ей на глаза. Но почему же я не пытался заговорить с ней о чем нибудь серьезном?

Поток студентов все гуще – прохожу мимо Пищевого корпуса, потом мимо промежуточного корпуса. Взгляд останавливается на кривом, поистершемся от времени и непогоды теге: “LIGA”. На дело мы пошли ночью: я, Андрюха “Aber” и Андрей “5Nak”. Они к тому времени уже были опытными райтерами, а я пошел скорее за компанию – баллончик до этого в руке держал лишь пару раз. Пили пиво, портили стены. Разошлись по домам засветло. Тег мне придумал 5Nak, когда мы, предварительно списавшись в интернете, зависли у него дома. Курили сидя на корточках на балконе – что бы соседи не увидели, слушали Cypress Hill, я разглядывал скетчи.

Миную часовню, прохожу через двор – “полуколодец”, чем-то напоминающий питерский. Прохожу под аркой – из углов несет аммиаком, а под ногами звякают пивные крышки. Выхожу на проспект, сворачиваю на лево. Куда я иду?

Слева канареечное здание Мединститута, справа поток машин и коптящие, надсадно воющие, обдающие дизельным смрадом перекособоченные немецкие автобусы. Мне что, нужно домой? Тогда зачем я иду дальше? Почему не дождусь европейского ветерана с трехлучевой звездой под номером 31?

Людей вокруг все больше, а в глаза мне будто сыпанули песку – прямо какая-то пелена. Окруженный со всех сторон перехожу дорогу, то и дело получая тычки в спину или грудь. Прямо час пик какой-то. Сбоку слышу китайский язык – наверное студенты. Хочу посмотреть, но в ухо бьет гудок клаксона и я отвлекаюсь. Поочередно тру то один то другой глаз. Гомон толпы, автомобильные гудки – они что, с цепи все сорвались? Тополя как будто стали выше? Или мне только кажется?

Позади шум проспекта. Иду опустив взгляд на асфальт. Пытаюсь проморгаться. Солнечный свет падающий сквозь листву и ветви расчерчивает его на зебру: белое – черное, белое черное. Стараюсь наступать на белое. Боковым взглядом вижу серую пятиэтажную громаду 55й школы за кованым забором. За мной плетется молодая девушка и парень. Они оживленно болтают на английском: на самой границе с вилледжем, кажется, на 12й улице открылся кошачий отель. Можно оставить любимца на день, два и больше! Черное-белое, черное – белое.

Из-за чертовой соринки чуть было не врезался в парковочный счетчик. На ступеньках браунстоуна лежит размокшая газета. В окно этажом выше смотрит бледный, как глубоководная рыба, старик. Меж домов несется рев сирены аварийной службы города. Не заставив себя долго ждать показывается источник шумпа – нарядная, будто новогодняя елка, пожарная машина. Блестящая никелем и сверкающая проблесковыми маячками проносится она мимо меня. В в недрах машины я мельком успеваю разглядеть безучасные лица пожарных освещенные призрачным светом компьютерных экранов.

В нос бьет запах джайро. На углу притулился серебристый фуд-кар. Ветер теребит замызганные картинки с изображением фалафеля, бараньего джайро, хотдогов и претцелей. Бородатый продавец монотонно месит лопаткой шкворчащее на электроплите мясо. Живот сводит от голода, ведь бабушкиного супу я так и не поел. Но я решаю добраться до дому – там что нибудь придумаю. В крайнем случае закажу китайской еды, или куплю куру-гриль в Westside Market’е.

Выхожу на Восьмую Авеню и сворачиваю направо. Нескончаемым потоком несутся в нижний Манхеттен желтые такси. Гудят клаксоны. Покрикивают велосипедисты и посыльные. Пахнет бензином, едой, моющим средством. Снизу, через решетку вентиляции вдруг обдает горячим дыханием подземки. На тротуарах выставлены столики: праздные горожане потягивают белое вино, поедают пасту, задумчиво размешивают ложечкой остывший кофе уставившись в экран смартфона. Ирландские пабы заманивают в темное нутро, остро пахнущее пролитым пивом и деревом бар-стойки: happy hour 2 drinks for 1. All cans for $3. Tap beers $4 – читаю я на досках установленных подле входа. Из открытых окон вырываются крики комментаторов – футбол. В плазменные панели, задрав головы пялятся осоловелые завсегдатаи.

Вижу, наконец, зеленый шар – вход в метро. 14я улица. Спускаюсь по заплеванной лестнице, мимо заглядывающего в глаза попрошайке. “Homeless, hungry, broke…” успеваю прочесть на замызганной картонке, что он сжимает в руках. Вестибюль встречает меня волной горячего воздуха в лицо. Футболка тут же прилипает к спине и подмышкам. Черт, тут ни как не меньше девяноста градусов. Свайп метрокарты, щелчок турникета, и я, уворачиваясь от людей, спешу на платформу. Еще один лестничный пролет. Выкрашенные в зеленый цвет стальные балки. Грязный белый кафель стен. Мусор между рельс, в котором копошится крыса с поломанным голым хвостом. Пахнет мочой.

Я присаживаюсь на деревянную лавку. Рядом, нахохолившись, сидит мексиканец и слушает бачату. Монотонная музыка действует мне на нервы. В дальнем конце платформы сидит пожилой негр и едва слышно играет блюз на новенькой, блестящей бас-гитаре. Свист и грохот проезжающих поездов заглушает звук едва доносящийся из маленькой колонки, к которой подключена гитара. Но старику это не важно. Он слышит музыку и без нее.

Свистя тормозными колодками из тоннеля стремительно катится состав – экспресс №2. Вхожу, сажусь на скамейку и тут же зябко передергиваю плечами: в вагоне натуральная стужа – кондиционер работает на всю катушку.  В динамик сквозь хрипы и стоны статистических помех едва пробивается скороговорка кондуктора, из которой я понимаю лишь заключительную часть”… is Penn Station, stand clear of the closing doors!”.

Состав дергается, разгоняется и ныряет в кромешную темноту тоннеля. Я откидываюсь на спинку сиденья и пробегаю взглядом по лицам пассажиров напротив: тучная негритянка с трехсантиметровыми накладными ногтями слушает музыку и качает в такт головой, вплетенные в косички пластиковые шарики с щелканьем стукаются друг о друга. Седовласый мужчина, с темными пятнами пота под мышками на дорогой синей рубашке, хмурясь читает New York Times. Неопределенного возраста китаянка, придерживает между ног громадный баул набитый аллюминиевыми банками: сколько она с этого выручит – три, ну, допустим, четыре доллара? Напротив сидит симпатичная девчушка в черных гольфах, плиссированной короткой юбочке, с нарисованными карандашом веснушками. Она вяжет, и что-то напевает себе под нос. Заметив что я ее разглядываю, она высовывает кончик языка и закидывает ногу на ногу. Я отворачиваюсь и принимаюсь читать рекламу.

Подо мною гремят на стыках рельс колеса вагона, за окном мелькают станции, после – снова непроглядная тьма тоннеля. Белое – черное, белое -черное. “This is seventy second street, transfer is available to one and three train…”. Встаю, бросаю прощальный взгляд на девицу. Та смотрит мне в глаза, хитро улыбается и снова принимается вязать.

С грохотом открываются двери, и я галопом несусь через платформу – напротив ждет нужный мне поезд. Снова станции. Хрип кондуктора, толчея и музыка из наушников.

Поезд замедляет ход. “Cathedral Pkway” выложено на стене зелеными кафельными плитками. На скамейке спит бездомный. Перед ним картонка с лапшой из китайской забегаловки. Под лавкой смятые пивные жестянки. Поотдаль лениво жует жвачку полицейский.

На поверхности бегут куда-то пешеходы. Горят огни – черт возьми, сколько времени я провел под землей? Из газетного киоска доносится то-ли индийская, то ли пакистанская музыка. Среди газет, журналов и жевательной резинки словно божок сидит лысеющий продавец, равнодушно глядя прямо перед собой.

Засунув руки в карманы иду по кромке тротуара – в это время на улице особенно много людей. В толпе столбом стоят унылые детины – протягивают прохожим флаеры с рекламой ломбардов и парикмахерских. Миновав один блок, сворачиваю на 109ю улицу – осталось всего ничего. Иду мимо припаркованных машин, черных мешков с мусором, стопок книг и почти новых кресел. Никто на них не зариться: оно и понятно – опасаются клопов.

Вот я и пришел: передо мной высится столетний многоквартирник желтого кирпича. Открываю ключом дверь в парадное. Пересекаю скверно освещенный энергосберегающими лампами вестибюль, взбегаю по лестнице на третий этаж и открываю выкрашенную в бордовый цвет дверь.

В квартире тихо, едва слышно пощелкивает кондиционер. Из-за двери слышно каксоседка-немка разговаривает по-скайпу. Я разуваюсь, бросаю сумку и топаю в свою комнату. Боже, как я устал. Проверить почту? К черту – проверю завтра, а сейчас спать! Раздеваюсь и ныряю под одеяло, приятно холодящее кожу. Как в детстве принимаюсь водить рукой по подушке, пока она еще прохладная. Сквозь зажмуренные веки пробивается голубоватый свет. Тикают часы. Мысли путаются, перед глазами мелькают размытые картинки.

Надо позвонить бабушке, сказать что я дома. Или она знает? Да, обязательно позвоню. Завтра.


РАБота
ligaman_de
Фактотум.

Я поздно начал работать. Ну, относительно американцев, конечно. Мне было, кажется, 19 лет. Я тогда учился в АлтайскомПолитехническом Университете. На факультете Рекламы. Да, вот так.

В разгаре зима, дни были короткие и темнело рано. Первую половину дня я сидел на парах, а после, лавируя меж запакованных в пуховики пешеходов и окутанных дымом автомобилей, спешил каждый вечер в офис не побоюсь этого слова - фабрики рекламы. Я устроился на полставки в рекламное агенство под романтичным названием "Дельфин."

Я как раз прочел книгу мэтра - Огилви "О рекламе", и по пути на работу все думал о белоснежных угловатых яхтах, коньяке на бархатном фоне, о музыке, о хронометраже, уникальном торговом предложении, красивых женщинах и прочих невероятных вещах. Прийдя в агенство которое находилось на первом этаже кирпичной пятиэтажки - по-моему Педуниверситетской общаги, я снимал пуховик, садился за колченогий стол, разводил себе кофе "З в 1", раскрывал "Ежедневник менеджера" и принимался звонить по старательно выписанным из растрепанного выпуска "Купи-Продай" номерам:

- Здравствуйте, вас беспокоят из рекламной группы "Дельфин", мы предлагаем качественную полиграфическую печать, сувенирную продукцию..,

В общем, там я надолго не задержался. Унылый интерьер, перхоть на гендиректоровском пиджаке, газета "Купи-продай" и "печатная продукция" нагоняли на меня такую тоску, что спустя какое-то время я с удивлением понял что начинаю искренне ненавидеть рекламу и все что с ней связано. Получил я и зарплату, что-то около 250 рублей - награду за неслыханно удачную сделку, в результате которой я впарил какому-то простофиле партию китайских ручек и календариков с логотипом его никому ненужного кооператива. Пересчитав кэш, я тут же направился в пивную, где и просадил с честью свои впервые заработанные денежные знаки.

Летом я устроился в магазин "Союз" - который чудом пережил нашествие на город целой прорвы аудио-видео магазинов, и буквально дышал на ладан. Быстро вникнув в суть дела: Шансон - налево, чо-нить танцевальное - направо, сборники - прямо, я уселся на стульчик и принялся глядеть кино. Кино мы смотрели постоянно. Первым делом, прийдя на работу и открыв ставни мы выбирали что сегодня будем смотреть. С нетерпением ждали новых поступлений. А когда ничего дельного в наличии не было - пересматривали убойную классику. Так, например, однажды я и вторая продавщица - угарнейшая девица, убивающаяся по Metall музыке, шикарно отвисли под каноничный "Alliens" в переводе актуального на тот момент Гоблина. Вобщем работа была - не бей лежачего. Платили соответственно. Очень быстро мне вся эта лицензионно-сборничная ерунда обрыдла и я принялся саботировать рабочий процесс. Я не мог мириться с тем, что лето для меня символизирует собою прямоугольник входа в магазин, в котором я вижу сочно-зеленый клочок газона, и проезжую часть по которой с шуршанием мчатся раскаленные на солнце автомобили. Торчать в ненавистной каморке нужно было с утра до вечера. Ко мне, ближе к концу рабочего дня принялись приезжать друзья, с которыми мы пинали socks перед входом, украдкой пили пиво, и даже играли в карты на заднем сидении машины. Вобщем, спустя две недели вопиющего нарушения рабочего регламента, мне пришлось покинуть заведение. Я не расстроился, и последние недели лета провел в бешеном угаре и чаде кутежа.

Зимой я попытался реанимировать свой интерес к сфере креативного подхода и нестандартных решений. Я устроился в очередное рекламное агенство. Агенство, а, ежели быть точнее - рекламно-информационный интернет портал "Авто Zebra" специализировался на размещении в интернет объявлений о продаже машин, запчастей, сигнализаций и прочих, узкоспециализированных транспондеров. Моей задачей был поиск лохов, продающих свои рыдваны, прозвон и навязывание услуги фотосъемки оных, с последующим размещением фотографий на сайте. Это было в Сибири, в начале 2000-х, во время когда кое-кто до сих пор выходил в интернет через dial-up а безлимитный мобильный тариф казался чем-то из области фантастики и небожителей. It was tough. Я получал оклад в размере полутора тысяч рублей, и проценты с фотосъемки. Надо ли говорить, что денег мне хватало лишь на проезд, да на гречку с котлетой и подливой в шоферской столовке которая находилась на первом этаже. Завис же я там отчасти потому, что оператором одного из копьютеров была симпатичная, но грубая как токарь с Моторного завода, девчушка. От диссонанса ангельской внешности и далеко не дешевых аксессуаров, с совершенно пролетарским лексиконом я сначала впал в ступор, а потом мне стало интересно. В промежутках между дальними фотографическими экспидициями в очередную жопу мира, я окучивал, как мог девицу. Часами я сидел любуясь ее тонким станом и густыми ресницами, то ,вдруг оторопев, слушал как она хрипло, выставив нижнюю челюсть чмырит кого-то по-мобильному телефону.

Спустя пару месяцев мы поехали вместе на "корпоратив" - удалую пьянку в каком-то частном доме в Научном городке. Там мы пили водку, ходили на обрыв, ели рафаэлло, плясали под группу 5Nizza, и пели нестройными голосами: Я-а со-олдат, недоношеный ребенок войны, я-а со-олдат, мама заа-лечи мои раны-ы". А утром, маясь от похмелья я смутно припоминал тонкие запястья, отпечатки от помады на кромке стакана и путанную историю про этого "с Сулимы". Вскоре мне стало скучно.

Лето принесло мне очередную работу мечты: вместе с давним корешком Лёней aka Енотом, мы устроились продавцами-консультантами в фирменный магазин Fisher, где продавали страждущим горные лыжи, теннисные ракетки, а чаще всего: надувные матрацы и палатки. Последние я люто ненавидел: по инструкци каждому уроду необходимо было надуть или собрать требуемое изделие дабы исключить наличие брака. Впрочем, какие-то плюсы были и у этой рутины: я надрочился собирать и разбирать палатки что тот призывник свой автомат Калашникова. Позднее скилл пригодился мне на одном из фестивалей, когда ночью, в кромешной тьме будучи пьяным в котлету я почти с первого раза установил палатку.

Работа была в три раза скучнее моих предыдущих работ, потому что на ней не было ни качественных телок, ни телика, ни годного чтива - единственной разрешенной цензурой опцией был каталог лыжных костюмов и аксессуаров "Fisher". Босс пристально следил за нами при помощи камер, но мы с Енотом были все-таки не дураки, поэтому освоившись занялись любимым делом - начали шланговать. Мы опаздывали на работу. Мы приходили все еще бухие с вечеринок на "Водном Мире" - загородней резиденции одного из самых котируемых по тем временам клубов. Верхом наглости стала наша привычка наливать в бутылку из-под вишневой газировки убойного, ядовито-красного пойла "Red Devil". Химозу тогда поголовно пил весь молодняк, и мы не были исключением. После работы, мы шли один квартал вверх по проспекту к дешевой пивной, где среди запахов вяленой рыбки, аммиака, пролитого пива и дешевого табака - пили пиво и строили планы на остаток вечера, пока у кого-нибудь не пиликал телефон с приглашением на вечеринку.

Как-то раз, получая на руки очередной тощий конверт с зарплатой я подумал о часах, проведенных на гудящих ногах, идиотские палатки и пузатых дядек с барсетками толкающихся у горных лыж на которые мне, реши я их купить, пришлось бы горбатиться четыре месяца, я подумал: да шло оно к черту!

Я вдруг понял что вся эта ритейл-бодяга не для меня. Я понял что имеет истинное значение! Гонзо-журналистика! Пищущая мащинка, кокаин, сигарета в мундштуке. Ну, как в том фильме, что я когда-то смотрел. Фуршеты, приемы, красивые женщины. СТук клавиш в редакции, планерка, на которой я буду сидеть откинувшись в кресле, запустив большие пальцы за подтяжки. Газета, а еще лучше журнал! Глянцевый, пахнущий дорогой полиграфией. И мое имя на визитке. План был чертовски хорош.

Ремонт
ligaman_de

Надо сказать к дому, в котором я живу, и к постояльцам его я испытываю смешаные чувства. Например, мне кажется в последние дни, что ночую я ,обернувшись в мокрую от пота простыню, в стенах военного госпиталя в прифронтовом городе. С моим скромным появлением на своём пороге три года назад, этот замаскированный госпиталь как бы даже вскинулся, блеснул окнами, попробовал подсобраться, тряхнуть штукатуркой. Мол, эге-гей! Что за славный подозрительный ветеран приехал ко мне на вечный постой?! Не вернулись ли прежние дни золотые? Как при кайзере Вильгельме?! А?! Сегодня один, завтра другой, а послезавтра уже смоляной чан, костры и крючья! Скрежет тупой ножовки по кости! Вопли отравленых газом! Гулкие удары молотка по трепанируемым черепам! Стоны, горячечное бормотание за гипсокартонной стенкой! Как раньше!

Но, в первые месяцы все было инчае. В старом, 1925 года постройки доме при моем появлении поначалу даже перестали скрипеть рассохшиесся половицы. Механизмы лифта OTIS мягко тикали как золотые швейцарские часики, на бледной женской ручке, ломающей воздушные пирожные. Жильцы тихушничали. До поры до времени. Ждали, затаившись, пока я не обросту скарбом, внушительной библиотекой и фамильными бриллиантами. Знали, канальи, что бежать во всполохи в ночи с одним лишь чемоданом, набитым польским контрабандным бельем и отстреливаясь из артиллерийского маузера, бросив на произвол судьбы вот все это, нажитое непосильным трудом мне будет очень грустно.

Когда же жильцы стали систематически наблюдать меня в лобби, с пакетами и авоськами набитыми разнообразным фуражом и напитками, пританцовывающего чарльстон и играющего бровями, с недожеванной сосиской в уголке рта -они поняли что я ничего не понял. Не догадался, в какую западню загнал себя. И настало таки время действовать.

Соседи по площадке, наверное, милые вобщем-то люди. С одной стороны, в квартирке-студии размером с коробку для обуви живет латиноамериканское семейство. Хотя семейство и живет по адресу 1521 Ocean Avenue, Brooklyn, New York, 11230, в мыслях оно, по всей видимости, и поныне бегает всем составом в домотканом по Перуанской сельве. С утра до ночи у них открыта дверь. На кухне в клетке беснуется попугай, на плите булькает в громадной медной кастрюле похлебка из кукурузы и куриных жопок, из недр квартиры доносится рык голодной пумы. Соседи ежедневно занимаются уборкой, для чего выносят на площадку поистинне колоссальные залежи всевозможного хлама. По всей видимости когда все это вносится обратно в квартиру спать им приходится по кавалеристски - стоя. Пробираться к лифту мимо шатких башен граммпластинок, настенных часов потерявших ход еще во времена битвы при Вашингтонских Высотах, венских стульев, пластиковых пакетов с пакетами, громадных мешков набитых сплющеными жестянками из-под соды под зажигательные ритмы Меренги для меня как-то незаметно стало нормой. Why dont you keep your garbage inside? - No Engleas senor, me no Engleas.

К истеричным воплям ночным соседки- гарной дивчины, которую меж собою по-старушачьи зовем не иначе как "прросститутка", несущимсся из-за кухонной стенки, я тоже привык. Захлебывающийся хохот заглушающий вальяжные остроты Александра Маслякова, перемежающийся с воем голодной выпи и проклятьями, которыми она осыпает очередного "козла-мужика" в полуночном телефонном разговоре с подружкой стали для меня нормой. Я уже не роняю, вздрогнув от внезапного визга магрибского абордажа за стенкой, любовно состряпанный бутерброд который я приготовился было вкусить в залитой лунным светом кухоньке. Я лишь гляжу задумчиво на кухонный ящик, в котором хранится до поры до времени зазубренный штык от старого английского "Энфильда", запивая бутерброд чайком с Бергамотом.

В квартире смежной с моей опочивальней поселилась молодая семья. К молодой семье приезжает иногда мама. Мама по всей видимости в прошлом служила в морской артиллерии на линейном корабле, и ей очевидно, глубоко за восемьдесят, потому как глуха, почти слепа и общается с дочкой и зятем исключительно с помощью криков. Еще у них есть ребенок. Дивное создание которое, когда вырастет станет Выдающимся инженером. Иначе быть не может, как объяснить то, что в столь нежном возрасте ребенок развлекает себя тем что с утра до ночи катает по полу стальные подшипники, и задорно стучит друг об дружку разводными ключами? Семейство сразу же по приезду хозяйственно загородило пожарную лестницу тележкой и банками с всевозможными соленьями. Когда я сорвусь, а я обязательно сорвусь, и снова примусь пить горилку, я с визгом и монгольским гиканьем совершу набег на их приспасы и украду банку огурцов или тех маринованых патиссонов.

Но, собственно со всем этим можно было мириться. Неделю же назад дом раскрылся с новой, поистине удивительной стороны. Пробуждение мое было драматично. О таком обычно пишут что-то вроде: "Я пришел в себя на вечерней заре в 3-м Харбинском госпитале, тяжело контуженный, с осколочными ранениями в голову и плечо." Или вот так: сквозь сон почудились мне длинные пулеметные очереди, буханье тяжелых артиллерийских орудий, крики гражданских и лязг танковых траков. Незримый голос объявляет: "Внимание. Говорит радио Великой Германии. Мы зачитываем вам обращение рейхсминистра и комиссара обороны Берлина, которое опубликовано в боевом берлинском листке „Панцербэр“. Мы не сдадим Берлин большевикам. Вскоре в нашу битву вольются новые силы. Наступление русских захлебнется". На голову хлопьями сыпалась штукатурка. В серванте жалобно звякали хрустальные стопочки с фамильным гербом. Штурмовали по всей видимости квартиру аккурат под нами.

Продрав глаза и с трудом подавив желание нахлобучить на голову стальной шлем и вызвать по полевому телефону огонь батареи на себя, я надел треники и придав лицу максимально угрюмое выражение лица пошел разбираться. Ставить ультиматум. Мараться в крови. Сеять смерть и ужас.

Покрытые гипсовой пылью мексиканцы с кувалдами и перфораторами направленными, на всякий случай в мою сторону, доверительно сообщили мне что они тут ломают стены, на что я, картинно поправляя пенсне, и запахнув шелковый халат воскликнул: "понял - не дурак, но сколько это безобразие будет продолжаться?". Мексиканец ответил: "Me - no Engleas." И захлопнул дверь.

Где там моя горилка?


(no subject)
ligaman_de
«Как радоваться настоящему, если оно не нужно и никчемно? И от всего тошнит - от обоев, от потолка, от занавесок, от города за окном, от всего этого не я. Тошнит от самого себя, такого же не я, как и все остальное. Тошнит от куцего,убогого прошлого, состоящего из глупостей и унижений. И особенно тошнит от будущего - это ведь дорога в ту смрадную дырку в кладбищенской уборной.
А до этой дырки - зачем все? Что я сам выбрал? Плоть? Время? Место? Ничего я не выбирал, никуда меня не звали.»

Чистые боры
ligaman_de
-VnDOwWA778
Я родился в тысяча девятьсот восемьдесят пятом, в Дрездене, в так называемом «верхнем» госпитале в котором в годы Второй Мировой войны лечились пилоты Люфтваффе. Отец мой, офицер-танкист, нес службу в Группе Советских Войск в Германии: войсковом объединении, дислоцированном в непосредственном соприкосновении с вооруженными силами НАТО. Об окончании Холодной войны в то время никто и не помышлял, поэтому первые годы моей жизни, отца, днями и ночами пропадающего в казармах, танковых парках и на учениях я практически не видел. Мама нигде не работала, лишь время от времени с подружками ездила на немецкие фермы собирать клубнику. Помню как мы ходили с ней в кафе-мороженое, и в зоопарк, и как я прятался от нее, играясь, в бревенчатом домике на детской площадке перед типовой панельной пятиэтажкой, в которой жили офицерские семьи. Помню осенние тополя за низенькими деревянными оградками в парке, и листья - по русской традиции собранные в тлеющие кучи.  Я бы мог рассказать еще о мучительных перелетах в Советский союз, во время которых меня тошнило в бумажные пакеты, о счетчиках в такси – черезвычайно меня на тот момент занимавших, и об оранжевом свете фонарей, но не хотелось бы опускаться до шаблонов без которых моя история вполне может обойтись. Read more...Collapse )
В начале девяностых отца перевели служить в Союз. Мы переехали в военный городок  при военной части находившейся в Костроме, неподалеку от города под зычным называнием - Буй. Отцу дали двухкомнатную квартиру в панельной пятиэтажке, окна которой с одной стороны выходили на пыльный пустырь, с торчащими тут и там облезлыми железяками, символизирующими детскую площадку, с другой – на крохотные огородики упирающиеся в бетонную стену опоясывающую городок, на коих товарищи офицеры выращивали помидоры, лук и редис.

По правде говоря, мои самые ранние детские воспоминания окрашены страхом ночных кошмаров. Я боялся остаться один, боялся темноты, боялся идти спать – и все это из-за видений, в которых сверхъестественный ужас граничил с реальностью. Мне видилось что пластиковые игрушечные тролли следят за мной с книжных полок, и я по долгу лежал наблюдая за ними сквозь полуприкрытые веки. Во снах я часто видел растянутые в пространстве геометрические фигуры, то приближающиеся  - как если бы я разглядывал их поверхность под микроскопом, то стремительно удаляющиеся на немыслимые расстояния под сопровождение дьявольских звуков, издаваемых будто бы скверным духовым оркестром. Сны мои часто сопровождались удушьем, чему в последствии я нашел логическое объяснение – как-то раз отец рассказал мне, что будучи одногодкой я едва не отдал богу душу, когда ни с того ни с сего принялся задыхаться. Мою, уже начинающую синеть тушку срочно доставили в госпиталь на штабном УАЗике, где меня и спасли армейские доктора. Первым воспоминанием с нового места был ужас, когда я проснулся в одиночестве, в пустой, незнакомой квартире, освещаемой лишь тусклым светом ночника. Не помню как, я оказался в коридоре, где и сидел, рыдая, до самого прихода родителей, которые уложив меня спать отправились на новоселье к отцовским сослуживцам. Чуть позже я познакомился с их детьми.

Моими закадычными друзьями стали такие же дети военных – волею судеб заброшенных в крохотный городок на крутом берегу реки Кострома. Я, Скурихин Игорь и Серега Панфиловцев – неразлучная тройка друзей. Первое время мы игрались друг у друга в гостях, но даже шикарные гэдээровские игрушки нам довольно быстро наскучили. Мы вступили в тот возраст, когда у нас проснулась неукротимая тяга к приключениям. Мы забирались в деревянные ящики для картошки, установленных на этажах в подьездах наших домов и представляли что это танки или бронемашины. Осмелев, и немного освоившись, мы принялись разорять огороды, и пытались проникнуть в теплицу с огурцами. Мы забирались в помойку у дальнего КПП, где собирали сокровища: стеклышки, крышки от пузырьков из-под одеколона, обломки игрушек, и мокрые журналы, воняющие рыбными потрохами. Чуть погодя, родители одарили нас трехколесными велосипедами, что позволило нам осуществлять дальние вылазки на стадион где мы лазали по полосе препядствий, заглядывали в солдатскую столовую где сердобольные дежурные угощали нас толстыми ломтями белого хлеба с маслом, а  однажды мы доехали аж до самого парка, где рядами в даль уходили сотни, если не тысячи, приземистых, темно-зеленых танков. Еще мы полюбили наведаться в парикмахерскую, где после стрижки тебя прыскали одеколоном из красивой склянки с резиновой грушей. Склянка, красивые никелированные кресла и зеркало нам настолько пришлись по вкусу, что однажды мы заглянули на стрижку два, или три раза за день. Солдаты – парикмахеры, должно быть для смеху, забрили всю троицу под ноль, чем привели в неописуемый ужас наших мамаш.

Глядя на сегодняшний детей, опекаемых ватагами бабушек, дедушек, мам, пап и всевозможных нянек –я  лишь снисходительно ухмыляюсь. Наши матери целыми днями занимались какими-то одним лишь им понятными делами, отца я по прежнему видел лишь когда он приходил на обед, вытаскивал из кобуры и вручал мне свой табельный пистолет, торопливо хлебал суп и бежал обратно в часть, а мы целыми днями были предоставлены сами себе.

Постепенно наши вылазки преобретали все более экстремальный характер. Летом по Костроме сплавляли лес. Часто бревна стопорились и образовывали запруды, прыгая по ним можно было добраться аж до середины реки. Мы безумно любили это дело, и однажды, после неудачного прыжка бревно подо мной провернулось и я едва не ушел под воду.  Я раскорячился между бревен, и закричал что было силы. На счастье рядом на берегу околачивались ребята постарше, которые меня и вытащили. Признаюсь, я не то что не испугался: мне даже понравилось – еще бы, такое приключение! В тот момент я даже не задумывался о том, что окажись я под бревнами – меня никто не смог бы спасти. В другой раз нас чуть не растерзала свора злющих дворняг, когда мы потащились на круглую водокачку в дальний конец городка где начинался частный сектор. Мы стояли спина к спине, а псины кружили вокруг нас выбирая момент. На наше счастье мимо тарахтел мотоциклист на красной «Яве», который забросив всю троицу на заднее сидение припустил с места. Свирепые псы  еще какое-то время преследовали преследовали нас, заходясь лаем в клубах пыли позади мотоцикла. А однажды, случилось что-то просто необъяснимое, но от того не менее захватывающее дух. Мы копались на свалке, куда проникли через дыру в заборе за столовой – тащили в шалаш длинную, тяжеленную скамью. Вдруг субтильный Игорек, замыкавший процессию испуганно вскрикнул. Мы повернули головы, и тут у меня самого душа ушла в пятки: среди куч мусора и битого кирпича, со стороны заводских цехов в нашем направлении стремительно пробирался высоки кавказец в грязном, заляпанном белом халате. Он смотрел на нас и улыбался, прикладывая палец к губам – делал знаки что бы мы не кричали, другую руку при этом держал за спиной. В этот момент я впервые в жизни по настоящему испугался. С криком мы бросили скамью, и не сговариваясь рванули в сторону спасительной дыры – на территории части мы были в безопасности.

Зимой мы ходили на пруд неподалеку от солдатского клуба, где расхаживали по тонкому, прогибающемуся под нашими легкими тельцами льду, и долбили его палками – со смехом разбегаясь от бьющей из дырки воды. В конце-концов лед подо мной таки проломился, но случилось это у самого берега, где глубина была по-пояс, поэтому я был скорейшим образом вытащен на берег. Сушился я в том же солдатском клубе, глядя похабные американские мультики, которые солдатам крутили на видаке. То и дело солдаты, а иногда и офицеры вызволяли нас за шкирки из различных ям, вытаскивали из под упавшего соседского мотоцикла, выуживали из грязных луж. Родители, утомленные нашими «карманными войнами» предприняли последнюю, отчаянную попытку предотвратить преждевременную гибель любимых чад, и определили нас в детский сад.

Садик с первого же дня мне категорически не понравился идиотскими правилами, противоречащей логике необходимостью спать днем, пресной едой на пару с остывшим какао с пенками, и окружающими меня визжащими от восторга или беспричинно хныкающими детьми. Мы уединились нашей компанией за самым дальним столиком, и, собирая конструктор и поглядывая по сторонам, обсуждали план побега. Мириться с постылыми првилами и режимом мы не собирались. В тот период по телевизору как раз показывали телесериал о героических похождениях майора Клоса – доблесного разведчика и грозу фашистов. Естественно смотрели этот польский киношедевр всем городком, а после живо обсуждали наиболее яркие эпизоды. Всем нам запала в душу сцена с мотоциклетной погоней: немцы мчались на мотоциклах с коляской, а у солдата в коляске был пулемет, из которого он поливал свинцом все вокруг. На другой день в игровой комнате царила сплошная погоня. Транспортное средство изготовлялось следующим образом: мотоцикл символизировал собой обычный конь-качалка, люлькой же был детский стульчик, игравший роль люльки. Пулеметчики держали в руках палки и, почему-то сабли, которыми нещадно тыкали и колотили подвернувшихся под руку несчастных гражданских, которые по замыслу являлись партизанами. Через пару минут погони в комнате начался рев, плач и стенания. Сбежавшиеся на крик воспитательницы приказали нам сдать оружие и разобрать мотоциклы. А самых активных фашистов отправили на беседу к заведующей этой детской фабрикой смерти. Не помню о чем конкретно говорила заведующая, в памяти запечатлилась лишь темная комната, зеленый абажур да густой вечерний синий свет струящийся в комнату сквозь покрытое морозными узорами окно. Вполне возможно, я и вовсе не слушал ее. Все мое естество было против этих  инструкций, режима и дурацких правил. Я не желал делать то, что меня заставляют делать эти чужие, безучастные люди. Я вознинавидел казенный дух, которым был пропитан этот детский сад.

Через неделю, я наотрез отказался идти в ненавистный мне садик. Мама, поняв что спорить со мной бесполезно, спустя какое-то сбагрила меня, от греха подальше в Барнаул, на попечение дедушки и бабушки. О моих друзьях я с тех пор ничего не знаю. Как они, где они сейчас, что с ними стало? Я верю что у них все хорошо. С такими задатками как у них, просто не может быть иначе.

А в Барнауле я встретил других, не менее одаренных и любознательных ребят. Но это уже другая история.

На фото слева направо: Игорь Скурихин, я, Серега Панфиловцев.

память
ligaman_de

Женька.

В начале девяностых отцу выдали квартиру в новом районе, на Балтийской. Была середина зимы, кажеться, Новогодние каникулы, и стояли такие морозы – что шуба заворачивалась. Помню, как поехал туда в первый раз: на гремящем, промерзшем насквозь ЛиАЗе под номером 20 – единственном на тот момент маршруте, который ходил на Силикатный.

На тот момент это была самая окраина города. За полузанесенной снегом остановкой из снежной целины торчали коричнивые десятиэтажки, в одной из которых мне предстояло прожить свои лучшие, а в последствии и худшие годы. По деревянным доскам, внахлест лежащим поверх сугробов и строительного мусора брели сгорбленные фигуры людей, по-лебединому изгибая шеи и пряча лица в поднятых от пронизывающего ветра воротниках шуб и пальто. За снежными бурунами метели угадывались очертания недостроенной школы, а еще дальше, на горизонте – столбы трамвайной линии и сосны Ленточного Бора. Этот постапокалиптичный пейзаж навсегда врезался мне в память.

Квартиру нам дали в первом подъезде, на третьем этаже. Помню, как мама долго возилась с ключем и не могла открыть белую фанерную входную дверь. Две комнаты, кухня, ванная, туалет. Дешевые желтоватые обои, тяп-ляп наклеенные строителями. Пар изо рта – в квартире был дубак, почти как на улице. Вещи в картонных коробках, разобранный спальный гарнитур. Круглая тарелка обогревателя с багровой спиралью. Первые дни, пока квартира не прогрелась, мы втроем спали в одной кровати, под несколькими одеялами, впридачу накрывшись белым армейским полушубком.

Прямо под нами квартиру получил папин сослуживец – дядя Вова Адлер. Во второй, или третий вечер мы пошли к ним отмечать новоселье, и я познакомился с его сыном – Женькой. Он был на год младше меня, но мы с ним быстро нашли общий язык. Из кухни слышался смех и разгоряченные водкой голоса родителей, а мы сидели перед обогревателем и возились с машинками катая их по свернутому в рулон паласу. У Женьки оставались какие-то обломки игрушек, привезенных из Германии, и я ему очень завидовал – свои я давным-давно растерял, или разломал.

Делать было решительно нечего: антенна в доме еще не была подключена. Видика у нашей семьи тогда небыло, а Женькины родители еще не распаковали. Поэтому мы днями напролет играли в машинки – в коммерческом киоске продавались дешевые китайские автомобильчики размером со спичечный коробок, вот ими то мы и развлекались. Потом мы нашли новое занятие: раздолбав дешевые китайские световые пистолеты или пластиковые машинки мы извлекали лампочки, микросхемы и провода, и мастерили самодельные фонарики – помещали все это хозяйство и батарейки в пластиковые яйца от киндер-сюрпризов. Замкнув провода лампочки изадавали тусклый свет, который в общем-то ничего не освещал, но нам хватало и этого уютного огонька в руках. Освещая себе путь этими самодельными фонариками мы исследовали подъезд – поднимались аж до десятого этажа! Дело это было жуткое – ведь на весь подъезд заселилось лишь пять-шесть квартир, и поминутно хватая друг друга за рукава, вздрагивая от завываний ветра мы шаг за шагом взбирались по лестничным пролетам утопающим во тьме, а добравшись до десятого этажа – с грохотом неслись вниз.

В доме, тем временем, начали появляться новые жильцы, а вместе с ними мальчишки. Небольшой компанией мы бродили по колодцу который образовали наш и соседние дома. Тут и там из-под снега выглядывала черная земля, ветер гонял строительный мусор: доски, банки с краской. В дальнем углу двора торчал остов полусгоревшей бытовки, которую мы использовали для своих нехитрых игр.

Но все же с дворовыми мы общались мало. С Женькой мы стали лучшими друзьями, и проводили целые дни за рисованием улиц, машин, срисовывали картинки из книжек и комиксов, играли в машинки и “Денди”, смотрели “Утиные истории” и “Чип и Дейл” на родительском видике: – я был Дейлом а Женька – Чипом, а тетя Нина – его мама, жарила нам картошку фри.

Потом было увлечение “Лего” – мы часами валялись на паласе в окружении ярких деталек. Мы собирали машины и отправлялись в путешествие, где неприменно, посреди жаркой пустыни или ледяной тундры, наши герои попадали в аварию, и долго, кропотливо чинили свои транспортные средства.

Посмотрев эпичный по тем временам фильм “Mortal Combat” мы в шутку дрались в зале: больше всего времени мы уделяли стойкам – я был Саб Зиро, а Женька – Скорпионом. Потом мы сходились в рукопашной, но наносили удары по скорее по воздуху чем по тушке оппонента. Впрочем, однажды наш спарринг перешел в горячую стадию, Женька пропустил несколько болезненных ударов в корпус и взвыл, прибежала тетя Нина, а я, обозвав Женьку “козлом” и гневно хлопнув дверью, ушел домой.

Еще вдруг у Женьки появлися маленький китайский однокассетник, имевший чудесную (и необъяснимую) функцию записи без микрофона – нужно было лишь максимально приблизить лицо к колонке и вуаля – можно было записать свой голос на кассету. Мы в то время убивались по мультсериалу “Вечно зеленый лес” про енотов и какого-то голого розового злодейского сруля который им пакостил. Поэтому когда мы решили создать радиостанцию, над названием долго не думали – наша “волна” носила гордое и немного романтическое название одноименного мультсериала.

Целыми днями мы просиживали на кухне, распивая фанту и поедая китайские Choco Pie. Часами мы несли чепуху, выдумывая находу радиопостановки про зомби, перепевая песни знаменитых на тот поп-исполнителей, как, например”Оранжевый подсолнух”, воспевали рекламные оды “чоко паю”, смаковали газировку ,читали короткие рассказы и подражали голосам радиоведущих “С вами частота 109.9 FM, станция “Вечно зеленый лес”. У Женьки долго потом пылились в коробке из-под обуви советские кассеты с кривыми надписями шариковой ручкой: “Вечно зеленый лес III, эфир от …,…,1995 года.”

Общались мы и с женькиными соседками: Оксанкой Кухленко, ее двоюродной сестрой, к сожалению запамятовал как ее зовут, и хором были влюблены в Оксанкину старшую сестру – Катьку. Катьке было то-ли 15, то ли 16 лет, она была смугла, карие глазища пробирали до мурашек, а ямочки на щеках когда она улыбалась вызывали на макушке необъяснимое ощущение холодка. Когда она присоединялась к нашей компании и играла с нами в Денди – расстреливала ковбоев, или закусив нижнюю губу пыталась спасти принцессу в супер-марио, мы с Женькой млели от восторга, и как все восторженные школьники вели себя как полные придурки. Прыгали, бесились, дурачились. Мы думали что эти брачные танцы африканских обезьян могут разбудить в Катьке любопытство. Украдкой я смотрел на Катькины коленки когда она терзала джойстик подложив под себя ноги. Впрочем, я в то время был настолько невинным школотроном, что засыпая и думая о ней, представлял себе лишь как спасаю ее от лап инопланетных захватчиков, что посыпались вдруг с неба на родную Балтийскую, или что-то в таком духе. Катька в памяти останется стройной, длинноволосой девушкой, в чей профиль, на фоне падающего сквозь белую тюль дневного света, я вглядывался, сидя на диване с какой-то необъяснимой тревогой и сосущим чувством с левой стороны груди. Именно такой, а не той неопрятной, толстой девкой в розовых леггинсах и бейсболке, из под которой торчали обрезанные, крашеные под блондинку патлы, которую мы с моим другом случайно встретили на Павловском тракте у “24го” магазина несколько лет спустя…

Когда девчонки уходили, мы включали картридж с “Robo Cop 3″ и, дождавшись главной музыкальной темы заставки, начинали рубиться, в избытке чувств заламывая air гитары. Прыгали, как оголтелые на диван, по комнате, а потом сидели, и чиркая фломастерами по бумаге, думали каждый о своем. Впрочем, догадываюсь что об одном и том же.

Потом мы начали взрослеть. Машинки и Лего уступили место компьютерным залам. Все больше времени мы стали проводить на улице. Я принялся кататься на велосипеде, который мне подарил дед. У Женьки велосипеда небыло, поэтому я все больше проводил время с ребятами у которых были такие же сверкающие лаком “Камы”. Примерно в это же время поссорились наши мамы, и семейные посиделки, праздники и совместные походы на шашлыки отошли в небытие.

Со временем, как-то незаметно, и наши пути разошлись. Мы не ругались, совсем нет. Несколько лет подряд мы по старой памяти заглядыали друг к другу в гости. Болтали о том о сем. Играли в компьютер. Но это уже было совсем не то. Женька всерьез увлекся бальными танцами. Я днями и ночами играл с закадычными друзьями в “квадрат” и “контру”. А потом пришли старшие классы. Подростковые страдания, неразделенная влюбленность и прочее, прочее…

Женька, я вот наткнулся на эту самую заставку, под которую мы заламывали невидимые гриффы несуществующих электрогитар, и у меня все-все встало перед глазами. И узоры на паласе по которым мы возюкали машинки, и запах красок которыми мы рисовали несуществующие “немецкие” пейзажи, и истории которые мы друг другу травили под одеялом когда ночевали. Ты был, есть и будешь моим близким другом.


Музыкальное
ligaman_de
Клэр Элиза Буше (Claire Elise Boucher, born March 17, 1988), известна под своим сценическим псевдонимом Grimes. На сегодняшний день Клэр продюсер, музыкант, автор и исполнитель песен, и видео режиссер. Родилась и выросла в Ванкувере, Grimes начала записывать экспереминтальную музыку в то время как посещала занятия в McGill University в Монреале, где она и вошла в андеграунд музыкальную тусовку.

Дать определение стилю в котором работает Grimes не так-то просто. Эклетичный микс стилей, который она сама называет "ADD music" (Attention deficit hyperactivity disorder predominantly inattentive (ADHD-PI), also called attention deficit disorder (ADD), или Синдром дефицита внимания и гиперактивности - СДВГ). Ее трэки оценили многие артисты, включая Björk и Enya, а один из музыкальных журналов назвал ее "alien love-child of Aphex Twin and ABBA". Британский The Guardian охарактеризовал ее музыкальный стиль так:"By sounding a little like everything you've ever heard, the whole sounds like nothing you've ever heard."

В первый раз я услышал Grimes сидя в кофейне, в DUMBO(и благополучно просохатил концерт на Governor's Island в начале Июня), коротая рабочий перерыв. Ее крутили по радио, которое слушали матерые хипстерюги-баристы "Grimes - Oblivion", подсказал Shazam. Дома я добрался до целого альбома. Необычно, круто, и поистенне неземной голос. Примечательно что в оформлении наиболиее известного альбома Visions использован русский язык.

https://soundcloud.com/actuallygrimes/go-1

strong.
ligaman_de

Первые успехи.

?

Log in